Вирус активировался
Болезнь пришла неожиданно, в один и тот же миг в разных концах Земли. И у всех четырёх девочек она была страшной и странной.
У Алисы в Зелёном городе было лето, пахло морем. Она помогала маме развешивать бельё на балконе, как вдруг мир поплыл перед глазами. Острая боль, будто раскалённая нить, скрутила живот и впилась в виски.
— Мам… — только и успела выдохнуть Алиса, хватаясь за перила.
— Доченька, что с тобой? Ты вся горишь!
У семейного врача был лишь один ответ:
— Переходный возраст, гормоны бушуют. Пройдёт. Полежи, попей морса.
Лизе в приюте было некого позвать. Боль накатила ночью, словно бетонная плита, придавив к узкой койке. Дышать было нечем. Ей казалось, что кости вот-вот треснут.
— Опять симулирует, — усмехнулась грубая медсестра, сунув ей под язык обычный термометр. — В шестнадцать лет все девицы чуть что — «ой, помираю». Выспится.
Бетти на альпинистском сборе рухнула прямо у подножия скалы. Её, всегда сильную и неутомимую, скрутила такая слабость, что не могла пошевелить пальцем. Тренер, нахмурившись, ощупал лоб:
— Акклиматизация, наверное. Отдыхай. Организм перестраивается.
Мэри в родовом замке почувствовала недомогание во время уроков этикета. Изящная фарфоровая чашка выпала из её пальцев, разбившись о паркет. Леди-воспитательница вздохнула:
— Нервы, леди Амстронг. В ваши годы это нормально. Вам положены покой и ароматный чай.
Но это была не просто болезнь. И не гормоны.
В их крови проснулся древний, дремавший веками вирус битроцит. Он начал свою невидимую работу, заставляя тело вырабатывать удивительное вещество — бетасимилин. Это была чистая магическая энергия в форме молекулы. В обычном человеке она бы тихо растворилась, ничего не изменив. Но в душе этих девочек уже тлела искра волшебства. Бетасимилин был для этой искры словно кислород для огня.
Агония длилась несколько дней. Лихорадка метала их в бреду, в котором мелькали странные образы: бегущие руны, пение невидимых существ, далёкие вспышки света.
И когда кризис прошёл, и девочки, обессиленные, впервые посмотрели в зеркало — они застыли в изумлении.
Их глаза стали ярко-изумрудными, сияющими, как два идеально огранённых бриллианта. Этот цвет был неестественным, волшебным, завораживающим.
— Что это с твоими глазами? — прошептала мама Алисы, испуганно крестясь.
— Очень… необычно, — сдержанно заметила леди-воспитательница Мэри, и в её взгляде мелькнул страх.
В далёкие Средние века такой знак не сулил ничего хорошего. Бриллиантовые глаза считались отметиной ведьмы. Но сейчас уже другое время.
В ту же ночь, когда лихорадка отпустила последнюю из девочек, на небе произошло событие, которое не заметил никто во вселенной, кроме одного зоркого наблюдателя. Четыре далёкие звезды, обычно рассыпанные по тёмному небу, вдруг выстроились в одну идеально ровную линию, вспыхнув яростным серебристым светом. Линия указывала путь.
В своей высокой, тёмной башне, где пахло пылью веков и сушёными травами, этот наблюдатель сидел у окна. Он был очень, очень, очень стар. Его лицо было похоже на высохшую кожу, натянутую на череп, а глаза горели холодным синим пламенем. Это был древний некромант.
Он взглянул на звёздный ряд, и тонкая улыбка тронула его губы. Ослабевшей, костлявой рукой он открыл массивный дневник, страницы которого были сделаны из тончайших листов золота. Взмахнув чёрным посохом, он ударил им по листу.
— Пора.
Золото под жерлом посоха на мгновение расплавилось, зашипело, и на нём навеки отпечаталась картина ночного неба — с теми самыми четырьмя звёздами в роковом порядке. Искры холодного света разлетелись по комнате.
— Четыре искры… четыре смерти для старого мира, — прошипел он, гладя костлявыми пальцами ещё тёплый оттиск. — Чем больше смертей, тем лучше. Рождение нового всегда начинается в огне старого.
В это время четыре девочки с изумрудными глазами смотрели в ночное небо, не зная, что их судьбы только что были отмечены в дневнике некроманта. Лихорадка прошла. Но их настоящее пробуждение — только начиналось.